Из пены своими руками макет


Из пены своими руками макет
Из пены своими руками макет
Из пены своими руками макет

Неожиданно для себя раскопала несколько собственных рассказов периода 2007-2009. После некоторых раздумий решила их опубликовать. Практически ничего не меняла, только слегка подчистила стиль и убрала совсем уж явный наив. Темы в основном иберо-американские, что, в общем-то, предсказуемо.

Эти рассказы – не часть NSTM; собственно, NSTM в старом виде тоже более не существует, из первоначальной книги решено сделать два разных прозаических сборника. Тем не менее, название сайта и общая концепция останутся старыми, потому что безумие по-прежнему будет объединять обе книги, и его по-прежнему невозможно будет остановить.

Случай на парагвайской границе

1389490_508515629321481_1267965330_n

Я прибыла в Асунсьон из Мадрида в январе 1970 года. Выехала ещё в 69-м, но по пути пришлось заехать в Лиссабон к старым друзьям. Ситуация в португальской столице оказалась несколько неожиданной: наша компания состояла из знакомых процентов на сорок, остальные подтянулись из Италии и Франции за те пару лет, в течение которых я отсутствовала. Нашёлся даже один грек — кудрявый, смуглый, чрезвычайно носатый. Он неуловимо напоминал мне кого-то, мучительно маяча на обочине мыслительного процесса. Его образ всплывал в памяти в самые неподходящие моменты. Я никак не могла перестать вспоминать, кого же он напоминает. Ответ пришёл ночью, и я испытала невероятное облегчение.

Это произошло лет семь назад. Однажды, выйдя из дома, я увидела животное, выглядывающее из-за угла. Оно было похоже на сурка, хотя как сурок мог попасть в Мадрид — непонятно: возможно, он был домашний и потерялся. Я смотрела прямо на него, носатого, брылястого, недоверчиво и воровато выглядывавшего из-за угла дома. Животное производило странное впечатление: при долгом взгляде на него у меня слегка закружилась голова. Я аккуратно подошла к зверьку, стараясь не делать резких движений. Он напряжённо смотрел, гипнотизируя своим широким лицом и сообразительными глазами. Я протянула к нему руку. Он обнюхал кончики пальцев, взял их в свои цепкие лапки и начал грызть ноготь. Сточив один под корень, он взялся за второй. Я взяла мохнатого грызуна на вытянутые руки и подняла, ощущая его тёплую тяжесть. Он внимательно смотрел прямо в глаза, беспокойно ворочался и кряхтел, толстый, ляжкастый и осоловелый, иногда покачивая необъятными бёдрами и потряхивая смешным кургузым задом. Я осторожно чмокнула его в нос. Он слегка вжал голову в плечи и сморщил лицо, как бы говоря: эвона куда сразу хватила… целоваться. в моих-то краях женщины поскромнее. Зверь этот провёл во дворе пару дней, объедаясь лакомствами, которые я ему выносила, а потом куда-то ушёл. Я даже не успела назвать его. Тот сурок был копией греческого посланника, только более симпатичной

.

Он прибыл эмиссаром от режима полковников и представился Амбросиусом, что в переводе с греческого означало — Бессмертный. Спустя полгода Амбросиус погиб, нарвавшись на какую-то гопоту в Риме. Гопоте потребовался его бумажник, он начал неловко сопротивляться — и его пырнули ножом, превратив родителей, давших парню такое имя, в лжецов.

В компании он держался весьма обособленно, потому что был фанатичным православным, унылым даже по меркам самых лояльных салазаровских официалистов и фундаменталистов из Opus Dei. Я так и не поняла, чего он делал в Лиссабоне — то ли хотел денег, то ли привёз денег, то ли прибыл обмениваться опытом… Известно было лишь, что человек он проверенный, поначалу развивший здесь чрезвычайно бурную деятельность по налаживанию знакомств. Это не особо помогло греческому эмиссару: пару месяцев спустя от него начали бегать все мало-мальски задействованные в международных делах правые, в том числе сам Ногейра — уж не знаю, как наш грек умудрился допрыгнуть до него и выхлопотать себе аудиенцию. Развесёлый итальянец Антонио, после первых же минут знакомства начавший обниматься и безудержно острить, по секрету рассказал мне, что некий дон Луис, видная шишка в Opus Dei, после пары часов общения с Амбросиусом потребовал у своего секретаря никогда больше не пускать этого осла к нему в кабинет. Я лично дона Луиса не знала, однако мой старый приятель Маурисио был его кузеном. Маурисио жил в Испании, владел фермой и был убеждённым католиком, в молодости состоявшим во множестве религиозных организаций, постоянно хмурившим брови и слывшим невероятным мракобесом. Слухи, впрочем, не соответствовали реальности: Маурисио был жизнерадостный и добродушный человек, просто раскрывался не со всеми. Я временами навещала его с парой бутылок вина, а он неизменно накрывал стол, который бы не постыдились воспеть Рабле и Гоголь: на нём лежали килограммы вяленого и жареного мяса, десятки разнообразных сосисок — кровяных в сухарях, рубленых, копчёных, колоссальные ливерные колбасы, ветчина и целая гора зелени, как будто к нашему обеду собиралась присоединиться специально приглашённая очень голодная корова. В обществе чужаков, однако, Маурисио был угрюм, замкнут, предпочитал крутить в руках чётки и осматриваться со скучающе-недовольным взглядом, как бы показывая окружающим, что сельская жизнь гораздо приятнее жизни городской и политической, с её суетой и лицемерием. Брат его был более социален, но и более консервативен — и поди ж ты, даже он не смог выдержать скучного православного греческого напора.

Собираясь пробыть в Лиссабоне максимум три дня, я в итоге осталась на две с половиной недели, главным образом из-за необходимости подробнее выяснить ситуацию в Парагвае и Аргентине, а также из-за Антонио, который был само обаяние, прекрасно готовил и вдобавок вытворял чудеса в постели, прямо как некоторые декамероновские персонажи.

Девушка, никогда до того не загонявшая никакого дьявола в ад, в первый раз ощутила некое неудобство, почему и сказала Рустико: «Правда, отец мой, нехорошая вещь, должно быть, этот дьявол — настоящий враг божий, потому что и аду, не то что другому, больно, когда его туда загоняют». Сказал Рустико: «Дочь моя, так не всегда будет». И дабы этого не случалось, они, прежде чем сойти с постели, загнали его туда раз шесть, так что на этот раз так выбили ему гордыню из головы, что он охотно остался спокойным.

Тонио успел посвятить мне десятка три ужасных стихов и серенад, которые подразделялись на две категории: подражания д’Аннунцио и кальку с дешёвой любовной лирики, в избытке печатавшейся в итальянской печати. Временами последняя доходила до откровенной порнографии. Я, правда, не имела ничего против — оказываясь за пределами Испании, где подобная литература и пресса были запрещены, я с большим удовольствием покупала порножурналы в Италии и Аргентине, посмеиваясь над неловким слогом авторов. В Мадриде у меня скопился огромный архив подобной макулатуры, и я всё не могла решить, что с ней делать — выбросить или сохранить, забросив на чердак, потому что держать под рукой кипу журналов размером с небоскрёб становилось всё сложнее.

Этот пылкий антикоммунист сдабривал каждый сонет и стих, напичканный избитыми образами и ужасным пафосом, обезоруживающей улыбкой и непременными остротами. Шутил он много и смешно. Итальянский парень представлял собой кладезь коротких рассказов и анекдотов из итальянской жизни, которые то выдумывал на ходу, то приписывал своей троюродной тётке, кузине крёстной матери и другим невообразимо далёким родственникам, которым не было числа. Периодически он вёл себя, как stronzo, но я сама грешила этим ещё чаще, так что здесь мы идеально сходились.

В конце концов я решила, что дальше тянуть невозможно, и взяла билет до Буэнос-Айреса, откуда планировала перебраться в Парагвай. Я всегда очень любила Аргентину, её столицу и свободные нравы этой страны. Не то, чтобы меня не устраивала ситуация в Испании — вовсе нет. В наших кругах мы, бывало, добродушно поругивали Каудильо, называли viejito и иногда даже материли, но воспринимали скорее как любящего деда, у которого есть свои странности и причуды, но он всё равно остаётся самым родным и близким человеком, к которому можно обратиться за помощью — и он, поворчав и отругав за молодёжную глупость, обязательно поможет. Каждый из нас не задумываясь убил бы за Франко и сделал всё, чтобы сохранить его в добром здравии. Я всегда считала его одним из величайших людей в истории страны, сохранившим нашу монархию, выдающимся дипломатом и гуманистом, который, несмотря на свой крутой нрав и чрезмерное ретроградство, умудрился не втянуть Испанию в войну и ещё помогал несчастным, которые бежали от окончательно спятившего Гитлера.

Конечно, можно было спасти больше… всегда можно спасти больше. Это тяжело сознавать. Когда у тебя есть власть, а где-то гибнут люди — ты можешь выкладываться по полной, чтобы их спасти, но понимание, что можно было вытащить ещё больше, останется. Каудильо же — чего греха таить, помогал не в полную силу. Конечно, у него была масса других дел, да он и не был обязан это делать как глава государства, но как добрый христианин он бы, наверное, мог сделать больше. С другой стороны, он, конечно, опасался агрессии со стороны Германии. Я вспомнила шокирующие заголовки газет сорок четвёртого года: «Хорти свергнут! Венгрия формирует новое правительство во главе с Салаши», которые нашла в доме у дяди. Он работал журналистом и держал архив на дому — такое уж у него было хобби. По иронии судьбы, дядюшку доконала астма, развившаяся не в последнюю очередь из-за центнера газет, лежавших аккуратными стопками по всему дому. Видимо, собирать архивы прессы — это у нас семейное.

Кто бы помешал Гитлеру устранить Каудильо и поставить на его место марионетку? Пронацистские настроения среди фалангистов в то время были очень сильны; в моду вошёл даже немецкий язык — многие из франкистской молодёжи и школоты, и я в том числе, начали его изучать. Подобные идеи начали сходить на нет только в 50-е, после того, как государство окончательно взяло всё в свои руки и раздавило революционеров всех мастей. Когда я увидела, что в стране назревает гражданский конфликт, то незамедлительно заняла сторону Каудильо. Наш отряд — неофициальный, уличный — зачищал Мадрид от протестовавших революционеров, а в Уэльве мы вообще вынесли целое гнездо — они там заняли чуть не целый квартал под свои нужды и принялись сооружать баррикады. Ничего удивительного, в принципе — там ещё с войны был рассадник прогераманских настроений. Наци топтались там, как у себя дома, хоть шпионские фильмы снимай.

Тогда в одном из сквотов живьём сгорело около тридцати революционеров — они оказались выходить, и мы забросали их бутылками с зажигательной смесью. Вонь горелой падали стояла на всю округу, местным пришлось объяснять, что власти уничтожили мясо заражённых опасными паразитами животных и пропавшие консервы. А что — довольно точная метафора.

Я усмехнулась, вспоминая панику в фалангистской прессе по поводу массовых отставок «правых революционеров» и замены их на консерваторов, монархистов и аристократов, «чьи интересы чужды интересам рабочих и творческих масс». Творческие массы! Надо же было придумать такое. Массы никогда не были субъектом чего-либо — хоть политических перемен, хоть творческого процесса. Историю делают вожди, личности и организации, ордена, объединённые единой целью, «единство из множества», авангард и элита человечества. Апелляция к массам — типично большевистская демагогия, попытка взбудоражить неграмотных идиотов и свергнуть представителей элиты, провиденциальных лидеров, таких, как Трухильо, Франко или Стресснер, поставив вместо неё революционных выродков с пролетарской и псевдонациональной риторикой, типа Сталина, Гитлера или Салаши. В голове всплыли фрагменты беседы с Салазаром — мне довелось увидеть его лишь однажды, зато мы прообщались около получаса. «Гитлер — аморальное ничтожество, враг человечества, Европы, германской нации, церкви и Бога. Он ничем не лучше Ленина и Троцкого. Если бы он оказался лидером Европы, нашим долгом, как христиан и консерваторов, стала бы борьба с революционной заразой национал-социализма», — сказал португальский лидер. Пожалуй, он был прав… Ещё он сказал, что между всеобщим образованием и формированием элиты мудрый государственный деятель всегда выберет второе. Я не была уверена в правильности такого подхода. Перон, Сомоса, Трухильо, построившие системы общенационального образования, избавившие книжные магазины и типографии от обременительных налогов, на мой взгляд были ближе к истине, нежели Салазар.

Вообще, Латинская Америка представлялась островом здравомыслия в океане мирового безумия. Я искренне любила Испанию и уважала Франко, но именно в Латинской Америке чувствовала себя в родной стихии. Я объездила её вдоль и поперёк. Особенно мне нравились Бразилия и Аргентина. Впрочем, в последней у власти находились военные, славившиеся своей фанатично проамериканской позицией, зачастую противоречившей национальным интересам. У меня лично не было проблем с ними, я ценила их вклад в развитие страны, но Онганиа, со своей концепцией «порядка, иерархии, морали и проамериканизма» принялся закручивать гайки в области культуры — мне даже пришлось ходатайствовать перед высокими лицами в Мадриде, чтобы аргентинские власти перестали доставать моих друзей из числа художников и актёров. Онганиа обожал систему, созданную Франко, и пытался создать нечто подобное нашему синдикализму. Он постоянно навязывался Мадриду, пытаясь заручиться поддержкой Каудильо, или хотя бы его приближённых, и одёрнуть его из Испании было несложно — моих друзей отпустили в тот же день. Но… осадок остался, что называется.

Именно в связи с этим режимом я в последние годы не наведывалась в Аргентину. Было неприятно смотреть на то, как страну, которая всегда была для меня островом свободы, пытаются уложить в прокрустово ложе и внушают ей праведность ограниченности. В последнее время, правда, из Аргентины доносились обнадёживающие новости: власть Онганиа шаталась, военная верхушка устраивала заговор за заговором, Буэнос-Айрес, Росарио, Кордоба и Мендоса были исписаны агрессивными антиправительственными граффити, прекрасные аргентинки стояли цепью перед военными грузовиками — и рядовые военные попросту отказывались хватать, задерживать или избивать их. Онганиа терял авторитет, паниковал, смещал с постов вчерашних соратников — и играл на руку оппонентам, готовым служить стране и её гражданам, а не указывать, какую одежду им носить и какие книги читать.

Я добралась без происшествий. Побродив по Буэнос-Айресу, вписалась в недорогой отель на Ривадавии, в котором не было ничего лишнего — четыре стены, пол, потолок, скрипучая кровать, стенавшая, как святой Себастьян в последние часы жизни, выщербленный паркет, окно, выходившее на внутренний дворик, тумбочка и душевая. Горячей воды, конечно, не было — типично для Аргентины, в этом даже была какая-то прелесть. Я обливалась холодной водой с 16 лет, поэтому с помывкой проблем не было. Пытаясь наскрести с куска жёсткого зернистого мыла хотя бы немного пены, я, вспомнила Антонио. Он обожал, когда я выходила к нему голая после холодного душа — взбодрённая, подтянутая, со стоящими твёрдыми сосками. Сам он был ужасный мерзляк и предпочитал первые минуты любоваться мной на расстоянии. Иногда я, мокрая и холодная, начинала гоняться за ним с объятиями, он убегал с дикими криками, умудряясь между прыжками, уворачиваниями и прятками под кроватью и в шкафах рассказывать ужасные истории, как он однажды простудился, будучи на каникулах у тётушки в Римини, подхватил ангину у сестры в Венеции, заболел бронхитом в Виченце, когда там однажды зимой отключили отопление. Каждый случай болезни был почти фатальным, смертельным, доктора только разводили руками и щёлкали языками, но могучий организм Антонио в последний момент побеждал болезнь, когда родные уже были готовы приглашать священника для соборования несчастного.

Милый мальчик. Я улыбнулась, вспоминая его тело, достойное резца скульптора, и ослепительную улыбку. Выйдя из душа, улеглась в постель и спустя пятнадцать минут заснула крепким сном.

Утром я планировала выезжать в Корриентес, но всё же решила остаться ещё на день. Посидела в своём любимом танго-ресторане в Боэдо, выпила кофе в одной из тихих тёмных кофеен, прошлась по тихим зелёным улицам. Стены домов и правда были исписаны лозунгами: «Долой диктатуру», «Перонисты с народом, Онганиа — узурпатор», «Онганиа — мудак» и даже кое-что покрепче. В воздухе буквально витала атмосфера путча. Стайки агрессивно смотревшей молодёжи, напряжённые военные и полиция на каждом углу — и ощущение разрушения государственной системы. Позже, уже находясь в Парагвае, я прочитала в газетах новость: Онганиа свергнут, нация ликует, власть перешла к военной хунте переходного периода, готовящей передачу власти демократически избранному правительству сразу после восстановления порядка и ликвидации последствий финансового кризиса. Спустя некоторое время новая власть порадовала назначением Маргариты Аргуас на пост члена Верховного суда. Она стала первой в истории Латинской Америки женщиной на таком посту. Давно уже следовало это сделать.

На следующее утро я отправилась в Корриентес, город, носящий статус «контрабандистских ворот» на направлении Аргентина-Парагвай. Здесь можно было купить всё, что угодно, продать всё, что угодно, и пропасть без вести. Город был мрачноватым, грязным, запутанным и криминальным — мой любимый тип. Здесь мало говорили о политике, практически не было антиправительственных лозунгов на стенах — они были разрисованы криминальными бандами, крышевавшими разные районы. Борцов за права уголовного мира мало интересовало происходящее в Буэнос-Айресе; у них, как правило, был двойной-тройной набор документов (аргентинские, парагвайские и бразильские), они постоянно сновали через границу, прятались то там, то здесь, заносили взятки, отмазывались и снова возвращались. Кто бы ни пришёл к власти в стране — Перон, Онганиа, Сталин или Эйзенхауэр, жизнь уличных пацанов и трафикантов из Корриентес вряд ли изменилась бы.

Зайдя в первый попавшийся бар, совершенно не к месту названный «Гаучо», я взяла пива, выслушала пару предложений купить документы

всё настоящее на 100%, пропустят даже в Штаты и Европу

пока, наконец, ко мне не подсел человек, которого я ожидала. Шляпа, усики, как у итальянских сутенёров и хлыщей из комедий, маникюр. Культурный.

— Привет, интересует что-нибудь?

— Да, что-нибудь интересует.

— Мальчика? Или, может… девочку?

да у вас тут просто шведские представления о сексе, да, ребята?

— Нет, не то.

— Ствол? Женщине в наших краях небезопасно без кавалера или оружия.

Демонстративно закатываю глаза.

парень, я могу убить тебя, не вставая со стула, а ваша местная братва ляжет в землю в полном составе, если начнёт залупаться.

— Марихуана? Кислота? Кокаин? Мескалин? Настойка?

ох, даже кислота есть. ну точно — мой город.

Я давно ничего не употребляла, кроме алкоголя: в Португалии на улицах товар, понятное дело, не продавался, а проверенных дилеров я не знала. Можно было бы попросить у друзей, но не хотелось светить, что я употребляю, даже им — мало ли, где информация в итоге всплывёт. Подумав, я решила не брать ЛСД, хотя желание закинуться кислотой было очень сильным. Неизвестно, насколько меня срубит с непривычки. От мескалина болит живот и противно во рту, тоже не подходит… Напиваться не хочется. Ладно, пойдём на компромисс.

— Давай травы… чтобы как следует улететь. И кокаина на пару дорожек, чтобы проснуться завтра.

— Двадцать одна тысяча.

— Охуел?!

— А чего ты хотела? Ты знаешь, какая тут инфляция?

— Родной, не надо мне рассказывать про инфляцию, у вас тут вообще замкнутая местная экономика, к тому же тут цены в разы ниже, чем в столице, потому что трафик идёт сюда и товар фасуется на месте. Скорее всего, ты закраиваешь часть и впариваешь лохам из приезжих, но со мной это не прокатит, я из Испании и знаю каждого танжерского каброна, замешанного в трафике. А ещё я знаю теорию ценообразования, поэтому либо называй реальную цену, либо я просто куплю в другом месте.

— Ладно, сойдёмся на шестнадцати?

Это всё равно было слишком дорого, но мне было уже наплевать. Ужасно хотелось спать, но перед этим нужно было накуриться. Нервы что-то не по делу разошлись, пальцы рук подрагивали, в голову лезло всякое дерьмо.

— Ладно, давай за шестнадцать.

— Сделаем. Видишь в углу портрет Гарделя?

— Тут два его портрета. И оба по углам, гений.

— Вооон в дальнем углу, где темно, только кусок стены с его фотографией видно.

— Да, вижу.

— Подходи туда через пять минут.

Конспираторы херовы. Можно подумать, у них тут полиция не в доле и пушеров прям ловят пачками. Но ладно. Через пять минут подтягиваюсь в назначенное место. Подоходит паренёк — шустрый, лет пятнадцати, быстро суёт в руку пакетик и выхватывает деньги. Возвращаюсь к стойке. Подзываю бармена.

— Где тут можно снять комнату?

— Прямо здесь, на втором этаже.

— Сколько?

— Койка или комната?

— Комната, я же сказала.

— Семь пятьсот.

— Держи. Тут можно что-нибудь сварганить поесть и принести в номер?

— Не вопрос, на две тысячи сделаем половину курицы и медиалуну. Чай, кофе?

— Чай.

— Когда подать?

— Через пару часов.

Владелец заведения выдал мне ключ с такой засаленной биркой, что было непонятно, какой на ней написан номер. Потерев его салфеткой, намоченной в удачно разлитом на стойке роме, я с трудом разобрала надпись: «2А».

Номер был именно таким, как я и ожидала. Прокуренный, тёмный, неправильной геометрической формы. Окно выходило на большую улицу, и здание в этом месте было срезано. Вспомнились рассуждения мистиков о том, что спать в помещениях с неестественной геометрией опасно для рассудка и души. Лет десять назад я, пользуясь своим неофициальным, но высоким положением в Движе и обширными знакомствами, часами просиживала в закрытых отделах библиотек, изучая запрещённую масонскую литературу, оккультные трактаты и повести Лавкрафта. Интересно было бы зависнуть здесь, в этой комнате, на пару месяцев, прихватив с собой пару десятков мистических текстов. Может, накрыли бы какие-то прозрения.

В номере стояла двухъярусная кровать — не очень понятно, почему, но ладно. По крайней мере, постельное чистое. Стол, шкаф, душ. Мне повезло, большинство моются в общей душевой в коридоре. На столе — телевизор. Включаю, с минуту жду, пока он разогреется. Между двумя серыми полосами на экране происходят непонятные события: кто-то разговаривает с кем-то, но звук такой, как будто на сельской станции, где лет тридцать не было ремонта, объявляют прибытие поезда. В целом, человеческая речь угадывается, но разобрать, что именно пытаются донести до зрителя люди с экрана, никак не можно. А, плевать. Через полчаса мне будет безразлично, что там показывают.

Забиваю косячок, неторопливо всасываю его, пока не начинает жечь пальцы. Потом следующий. Голова начинает слегка туманиться. Иду в душ, и — о чудо! — обнаруживаю, что здесь есть горячая вода! С наслаждением стою под струями, постепенно прикручивая холодную воду, пока не начинает литься почти кипяток. Такой кайф… Жаль, что в душе нельзя дунуть. Нежусь до последнего — пока вода не остывает. Выскакиваю из душа, забираюсь под одеяло. По телевизору идёт что-то новое — кажется, выпуск новостей. Новости здесь ужасны: цензура запрещает подавать какой-либо негатив, а талантливые журналисты массово свалили в Венесуэлу и Мексику. Показывают какие-то стройки, диктор бодро бубнит, как будто из большого ведра, в которое одновременно бьёт колотушками сотня впавших в транс шаманов.

Приносят еду — вовремя: как раз начинается приступ голода. Съедаю четверть курицы, умершей, кажется, от переедания; она настолько здоровая, что больше похожа на индюшку — и понимаю, что наелась. Добиваю остатки травы и вырубаюсь, забыв выключить телевизор. Мне снятся орнаменты из птиц — они ходят перед глазами, превращаются в огненные колёса. В Старой Европе таких птиц называли Фениксами. У русских тоже были странные мифические птицы, сквозь накатывающий вязкий приход вспоминается что-то с именем Алконост.

Под танец огненных птиц я вырубаюсь.

Утром я доедаю остатки курицы и слегка зачерствевшую медиалуну. Оказывается, в ней скрыты целые залежи сгущёнки — бррр! Гадость. Ненавижу вязкое и сладкое. Аккуратно обгрызаю её по краям, стараясь не задеть мерзкую массу цвета дерьма даже одним зубом. Жадно выпиваю холодный чай — всю кружку одним махом. Мало. Иду в душ, шумно пью из-под крана. Всасываю две дорожки кокаина, который мгновенно взбадривает, прочищает мозги и уши — и превращает непримечательный номер в сложное детализированное пространство. Трачу минуты три на осматривание трещин в потолке, облупившейся побелки на стенах, геометрической кривизны; всё это под коксом кажется чрезвычайно важным и поэтичным. Наконец набрасываю куртку и покидаю гостеприимное заведение, махнув на прощание бармену и вчерашнему пушеру. Он выглядит уже не так лощёно: мешки под глазами, потрёпанный вид, пятна на одежде. Явно ночевал в баре, пил и не спал. Всё-таки бухать вредно. Трава лучше.

Следующий пункт – парагвайская столица, если Феникс

или страшный русский Алконост

не сожжёт меня.

Асунсьон оказался очень хорош — тихий, мягкий, светлый, повсюду парки и беседки. Я слышала много рассказов о преображении Парагвая после прихода к власти Стресснера, но не могла до конца поверить: из Испании эта страна смотрелась, как невообразимо отсталая дыра в центре материка, страдающая от засухи, колючих сорняков и нашествий скорпионов. Увиденное, однако, подтвердило мою неправоту. Новенькие дома, отличные дороги, улыбающиеся лица, очень недурное финансовое положение, торговые центры, магазины, процветающий малый бизнес, художественные галереи.

Несмотря на то, что на дворе стоял конец января, весь город был в рождественских украшениях. Магазины и заведения, однако, работали исправно.

Меня встретили два высоких джентльмена, совершенно не похожих на местных. Один — полный испанец по имени Роберто, предпочитавший, чтобы его называли на американский манер — Роб. Роб долгое время жил в Штатах, говорил на испанском с английским акцентом и постоянно улыбался. Ему это шло — я вообще люблю здоровые белые крепкие зубы, это признак жизнелюбивого характера. Декаденты, революционеры и прочие выродки редко имеют такие зубы. Второй был мрачным дылдой выше меня на полторы головы, смугловатым брюнетом с каким-то смутно знакомым мягким, распевным, но в то же время слегка пришепётывающим акцентом. Я не смогла идентифицировать происхождение этого акцента, потому что мужчина произнёс буквально пару фраз, первой из которых было лаконичное: «Добрый день». Роб представил молчуна каким-то диким именем, которое я расслышала, как нечто ассоциирующееся с батискафом — не то «Сфонемер», не то «Сфенемьир».

Роб болтал без умолку, пока мы ехали до отеля, а второй спутник отмалчивался, мрачно зыркая по сторонам тёмными глазами.

— Вы хорошо добрались, Химена?

— Да, спасибо, Роб, всё было замечательно. Я подзадержалась в Аргентине, не смогла удержаться от прогулки по Буэнос-Айресу.

— Отлично понимаю вас, Байрес шикарный город. Впрочем, Асунсьон вам тоже должен понравиться. Я вам расскажу один секрет.

Роб перешёл на шутливо-заговорщический шепот.

— Когда я ехал сюда, то думал, что буду маяться, как в ссылке. Но уже через пару месяцев акклиматизировался, попривык и теперь даже не хочу уезжать. Это, конечно, не Калифорния, но тоже очень неплохо. А как здесь готовят…

Он мечтательно закатил глаза и щёлкнул языком.

— Я покажу вам пару ресторанов, где чудесно готовят мясо. Оно тает во рту, а порции такие, что можно накормить целую компанию. К тому же здесь хорошие вина — аргентинские в основном. Кстати, вы знаете, что такое парагвайский суп, Химена?

Разумеется, я знала, что это такое, но Роб так разошёлся, что было неловко его прерывать. К тому же, пока он был занят великосветской болтовнёй, я по старой привычке внимательно осматривала город и запоминала дорогу.

— Как вы говорите? Парагвайский суп? Нет, даже не представляю…

С восторгом фокусника, демонстрирующего свой коронный номер, Роберто объявил:

— Это местный пирог! Но они называют его супом. Они берут кукурузную муку, добавляют туда побольше сыру, яиц, молока, луку, смешивают всё это и запекают на свином сале.

Последние слова Роб произносит с замиранием сердца и высоким пафосом — со стороны могло показаться, что он поёт государственный гимн, либо читает поэму в честь павшего национального героя, и вот-вот зарыдает от избытка чувств.

— Вкус — изумительный, тает во рту, как суфле. Конечно, это лишние калории, я набрал здесь три килограмма, но, скажу вам честно, дорогая — это настолько по-народному, просто и в то же время вкусно, что я не могу устоять. В Америке слишком мало национального, простого, бесхитростного, знаете ли. А здесь я как будто нашёл душевное спокойствие.

Мрачный попутчик бросил на Роба какой-то неопределённо-брезгливый взгляд. Кажется, он, как и я, понимал, что испанский гедонист набрал не три, а скорее тринадцать кило, объедаясь местными блюдами. Меня, правда, это беспокоило гораздо меньше, чем водителя, чьего имени я так и не смогла разобрать.

что с ним не так, интересно? он что, глава местных пуритан?

— Тогда вы должны попробовать филе таку-таку, Роб.

— Как вы говорите? Таку-таку?

— Да, это перуанское блюдо, мясо или морепродукты, подающиеся с гарниром из специально приготовленного риса со специями, в виде лепёшки, с соусом, иногда с добавлением кукурузной муки. Очень вкусно, и мясо мягкое.

— Я никогда не был в Перу, но, если вы рекомендуете…

— Да не обязательно прямо ехать в Перу. Можно найти аутентичный перуанский ресторан. В Чили такие есть, здесь тоже наверняка будут. В Перу вообще очень богатая кухня, богаче парагвайской. Впрочем, если поедете — обязательно побродите по Лиме. Если же будете путешествовать — рекомендую посетить Чиклайо, очень милый город, там много закусочных с местной кухней.

Роб достал блокнот и усердно записывал названия блюд и городов. Обсуждая гастрономические особенности разных стран Латины, мы подъехали к отелю.

— Химена, акклиматизируйтесь спокойно, ваша встреча состоится… в пятницу, через четыре дня. В полдень. Для вас это удобно?

— Да, без проблем.

— Вот мой телефон, звоните по любым вопросам. Завтрак и ужин включены в обслуживание номера, всё оплачено.

— Когда меня проинформируют о происходящем более детально? Потому что в Мадриде мне сказали только, что здесь хотят проконсультироваться по поводу моего профессионального опыта, не больше.

— Вам всё расскажут при встрече.

Отель оказался чудесным. Амерканского типа — признаться, я всегда считала штатовский подход более подходящим и правильным, нежели европейский. Большая ванная, а не одинокая душевая кабинка, светлые комнаты, ковровое покрытие, никаких признаков чего-то старого. Много электроники. Телевизор, хорошее освещение, модная кровать, шкаф-купе. Окна выходят на авениду Марискаль Лопес, одну из самых красивых и оживлённых улиц города. Зелень, ветерок, обилие магазинов и ресторанов, море бесхитростных улыбок — то, что нужно после мрачноватой атмосферы криминального пограничного аргентинского города.

По соседству с отелем находилась забегаловка, где отлично готовили омлет с фаршем и жареными помидорами. Там постоянно играла живая музыка — по непонятной причине, исполнялись только две песни. Если сидеть в ресторанчике достаточно долго, то они сливались в вязкий распевный шумовой фон, а уловить слова была категорически невозможно. Сколько я ни старалась, запомнила только что-то про amor, которая через строку рифмовалась с mucho mejor. Трактирщика звали Хосе, у него была чудесная дочь лет четырёх, удивительно сообразительная, серьёзная, с чёрными глазками и ужасно милыми щеками. Её звали Араси. Мы с Араси подружились с первого дня; она подошла и прямо в лоб сообщила, что ей ужасно нравится моя причёска. После этого она, вежливо спросив, можно ли её потрогать, начала перебирать косы своими маленькими пальчиками, бормоча под нос очень сурьёзные мысли, вызывая невыносимое умиление. Малая всерьёз принялась обучать меня языку гуарани, который оказался одним из самых красивых, что мне доводилось слышать. Я отплатила тем, что заплела её густые волосы в пять косичек — не жёстко, чтобы не сделать больно, — такая слабо зафиксированная причёска продержится максимум дня три; и посоветовала отцу найти здесь доминиканскую парикмахерскую, где плетут более профессионально. Мы немного поговорили о политике; он оказался фанатичным стронистом, потому что до прихода генерала к власти его род нищенствовал на протяжении трёх поколений, а с наступлением эры Стресснера он смог переехать в столицу, открыть в центре собственное заведение и ещё помогать старым родителям. Узнав, что я большая поклонница Стресснера, он стал наваливать мне такие порции, что мне становилось неудобно перед другими посетителями: это выглядело, как будто я была свирепым обжорой-феодалом с аппетитом страдающего булимией бегемота, а хозяин заведения — моим вассалом, обязанным ублажать владыку любыми способами. Официант, который нёс мне еду, обливался потом и кренился на сторону: поднос весил в два раза больше стандарта. Это было приятно, хотя большую часть еды мне приходилось забирать с собой, тащить в номер и вдобавок угощать ею собак, которых в Асунсьоне было великое множество – иначе блюдо пропадало. Собаки съедали всё, но отказывались от жареных помидоров. Я пыталась укорять их, взывать к их совести, рассказывать о пользе овощей и даже проповедовать, подобно святому Франциску, но они не хотели внимать — лишь смотрели умными глазами и выразительно улыбались зубастыми пастями. Я буквально слышала их мысли: говори-говори, мы-то знаем, что завтра ты всё равно принесёшь побольше фарша и поменьше томатов. Собаки эти взяли в привычку сопровождать меня на протяжении нескольких кварталов, и пару раз мне пришлось объясняться с полицией — ребят интересовало, почему мои питомцы бегают без необходимых аксессуаров. Объяснять им, что собаки не мои, а уличные, было сложно: как только ко мне подходила полиция, они издевательски бежали к «хозяйке» и с ангельским видом ютились у моих ног, как бы жалуясь на то, что я зажлобила любимцам ошейников и поводков.

В пятницу за мной приехали. В машине сидел Роб, за рулём был молчун, чьего имени я так и не расслышала. Сегодня на нём была чёрная рубашка с коротким рукавом, джинсы и довольно легкомысленные светлые туфли. Он вылез с водительского сиденья, расправил плечи, потянулся и протянул мне руку. В очередной раз я отметила совершенно не типичную для здешних краёв манеру поведения — местные правые, тем более вхожие в высокие круги, в присутствии женщины старались выставить себя максимально бестелесными, либо скрываясь за официальной одеждой или мундиром, либо сводя количество движений к минимуму.

— Простите, я запамятовала ваше имя — оно непривычно для моего слуха. Не могли бы вы ещё раз его сказать? — попросила я, пожимая протянутую руку.

— Звонимир, — лаконично, но чётко и по слогам проговорил собеседник, которого я про себя уже успела окрестить «морено» из-за его смуглой кожи и угольно-чёрных волос (на висках, впрочем, они были тронуты сединой).

этот чёртов акцент… откуда же он мне знаком?

— Вы из Восточной Европы? Поляк?

— Хорват, — не очень охотно ответил Звонимир и жестом пригласил садиться в машину.

Хорват! Ну точно, это же их акцент! Они появились в Испании сразу после войны, но в 50-60-е начали массово уезжать в Латинскую Америку. Через пару улиц от дома моих родителей за год опустело пять или шесть домов — все они были заняты довольно многочисленными хорватскими семействами, которые съехали в Латину.

Этому Звонимиру на вид лет сорок пять-пятьдесят. Интересно.

Мы ехали около сорока минут. Роб был беспокоен и бледен, практически не говорил и вымученно улыбался. Выяснилось, что он отравился, обедая в новой забегаловке на улице Сан Педро, всю ночь промаялся животом — и теперь каждое движение давалось ему с трудом. Роб ощущал себя кем-то вроде кадета Биглера после того, как он прилично отлежал в холерном бараке. Я так и не поняла, зачем он поехал с нами и настаивала на том, чтобы он высадился, взял такси и ехал домой, лежал в постели, пил побольше жидкости и лечился. Наконец Роб, едва не потеряв сознание на крутом повороте, признал мою правоту. Машина остановилась, он выбрался из неё боком, как краб с болезнью Меньера и, покачиваясь, начал ловить такси. Звонимир, отъехав, с непередаваемой брезгивостью заметил: «Жрать ему нужно меньше, тогда и живот не будет болеть, и на душе будет спокойно».

Минут через двадцать мы добрались до ворот симпатичной виллы. Они открылись, и мы заехали на территорию.

Внутри было свежо, но слегка безжизненно — как будто в очень изысканном мемориальном помещении: всюду мрамор, колонны, минимум мебели. Ситуацию немного скрашивало большое количество зелени. Осматриваясь, я не заметила, как хорват куда-то отошёл. Неожиданно в глубине этого мраморного зала, где-то за колоннами, послышались голоса. Я напрягла слух.

— Herr Oberst, wir können Ihre Methoden nicht akzeptieren.

— Wie Sie wünschen, aber ich werde darauf bestehen und dem General meinen Bericht überreichen.

— Im Unterschied zu Ihnen kenne ich ihn bereits seit vielen Jahren und habe noch am Anfang 50er Jahren unter ihm gedient. Er lässt sich darauf nicht ein. Wir sind ein anständiges Land. Wir sind Katholiken, keine Metzger. Wir glauben an den freien Willen und töten niemanden bloß wegen seiner Überzeugungen. Und wenn wir doch töten, dann nur wegen der schweren Verbrechen oder Terrorismus.

— Bei allem Respekt, Herr Oberstleutnant, Sie predigen jetzt irgendwelchen schöngeistigen Quatsch. Aus einem ähnlichen Grund habe ich Spanien verlassen. Da versuchte man ebenfalls, meine Fähigkeiten zu benutzen, ließen mich aber nicht so arbeiten, wie es sich gehört. Meine Methode ist effektiver.

Голос второго стал холодным и колючим.

— Bei allem Respekt, Herr Oberst, — с нажимом, издевательски — Ihr Land existiert seit langem nicht mehr, während es Spanien und Paraguay ganz gut geht. Also, die Effektivität Ihrer Methoden ist zweifelhaft. Begreifen Sie endlich, niemand lässt Sie hier ein Gemetzel veranstalten. Darüber hinaus interessiert sich der General gar nicht für die Fragen des Blutes, falls sie das als Argument benutzen wollten. Er akzeptiert Ihresgleichen weder wegen des Blutes, noch aus Zuneigung für Ihre Methoden. Und Ihre Idee mit den Lagern…

— Die könnte man außerhalb des Landes bilden, wenn es Sie so stört.

— Wo denn?!

— In Bolivien. Oder in Argentinien. Die Territorien nahe der Grenze werden überhaupt nicht kontrolliert, Ihre Grenztruppen sind viel qualifizierter als die Bolivianischen oder die Argentinischen. Nach der Lage könnte man sich jedes Mal erkundigen, wenn Sie einen Überfall unternehmen. Es wäre genug, lediglich mit denen aus der Marine zur Einigung zu kommen, die ohnehin Schmuggelwaren den Río Pilcomayo hinunter flößen.

— Хорошо, подавайте доклад, обсуждайте это с вышестоящим командованием, – голос перешёл на испанский. – Прошу меня извинить, у меня ещё одна важная встреча.

— Я вас понял. Всего наилучшего — тон стал сухим и торопливым.

Между колонн появляются двое, один — со слегка вытянутым лицом, быстро проносится мимо меня, обронив сухое формальное приветствие; второй подходит ближе и протягивает руку.

— Подполковник Густаво Кабрилес.

— Химена Маркос.

— Очень приятно.

— Взаимно.

Мы проходим по бесконечному мраморному холлу, поднимаемся на второй этаж и заходим в кабинет. Он выглядит вполне обжитым.

— Химена, информация, которую я вам сообщу, достаточно закрытая, и желательно, чтобы она осталась между нами.

— Разумеется.

— Вы знакомы с боливийскими реалиями?

Я пожала плечами.

— Только в общих чертах. Просоветский режим, очень нестабильный. Закручивают гайки, военные, церковь и тамошняя Фаланга против. Террор с обеих сторон, но умеренный. Есть риск ухудшения ситуации, если власть перейдёт к левому крылу официалистов. Финансово всё плохо, сидят на советских кредитах и кубинско-перуанской помощи. Оружие в основном идёт из Перу. Население наиболее активно в столице и на востоке. Пожалуй, это всё.

— В Боливии готовится путч. Загвоздка в том, что он получается двояким. Фактически, мы в курьёзном положении: своих кандидатов одновременно двигаем мы, Испания, и сочувствующие антикоммунистические патриотические силы Южной Америки и США. И здесь мы конфликтуем с Бразилией и теми кругами в США, которые рассматривают нас, как территорию войны с СССР, а не самостоятельную силу. Эти круги продвигают своих: каких-то безумных экуменистов-протестантов, которые стратегически невыгодны ни Парагваю, ни общему делу. Вы же понимаете, что одна слабая ячейка может сильно навредить всей сети, не так ли?

— Да, ситуация мне в общем понятна. Единственное — каким образом можно привести к власти в Боливии экуменистов ? Там же достаточно сильны позиции церкви. Даже система образования контролируется ею… И что требуется от меня?

— Ну если в Перу получилось привести к власти безбожников, то шарлатаны с христианской риторикой смогут обмануть и боливийцев. Экуменисты, как правило, занимаются вовлечением индейцев в политику, опираются на них. Веласко Альварадо вообще скоро окружит себя телохранителями из коренных; бразильские эмиссары в Боливии тоже занимаются агитацией в рядах бедных и индейцев. Туда, кажется, уже прибыл Бетлем.

— Уго Бетлем? Из Морального Перевооружения?

— Так точно. Теперь о вашей задаче. Нам нужна хорошая качественная дорога через границу. И перевалочный пункт — чистый, проверенный, с лояльным населением. Мы остановились на деревне Z. Она очень удобно расположена, вдобавок — как раз на самой границе. Через неё раньше шёл наркотрафик и контрабандный алкоголь, но мы довольно сильно перекроили схемы картелей и процентов на 70 выгнали их из страны.

знаю я, как вы их перекроили. передали контроль над алкоголем флотским, а наркоту — сухопутным войскам, вот они и отстреляли конкурентов. традиционная схема, неплохо себя зарекомендовала, кстати… Мы такое проделывали с сепаратистами, промышлявшими гашем и не желавшими проникнуться идеями национальной солидарности

— Это, однако, позволило лишь временно решить проблему вооружённых боевиков в районе Z — продолжал Кабрилес, — но никак не помогло добиться расположения жителей деревни. Собственно, они остались без средств к существованию, у них там закрылся единственный отель, в котором останавливались трафиканты. Сначала было что-то вроде забастовок, которые быстро закончились, когда мы проявили твёрдость. Однако позже там нарисовались боливийские и кубинские пропагандисты, которые, пользуясь близостью Z. к границе, устроили там коммунистическую организацию и сагитировали в неё несколько человек. Сами понмаете — вопрос подготовки путча требует секретности, а как её обеспечишь, когда всюду шпионы, да и местное население не излучает доброжелательность? Так вот, нам нужно точечно выдернуть оттуда коммунистов и добиться лояльности остальных жителей.

— Так дайте им денег в зубы, пусть сидят тихо. Там что, настолько большая деревня, что это ударит по бюджету?

— Z. довольно большая, там около четырёхсот семейств. Но вопрос не в деньгах, а в методе достижения лояльности. Командование настаивает на варианте «убеждение + пряник», иностранные коллеги и радикальное крыло армии — на варианте «кнут», если не сказать хуже. Очень важно, чтобы население хотело сотрудничать и находиться там, не бегая в Боливию. Мы не можем допустить, чтобы слухи о маршруте из Парагвая просочились к соседям.

— Вы хотите, чтобы я поехала туда и распропагандировала население Z? Чтобы они сидели, как под подпиской о невыезде, только по доброй воле?

— Именно! Вы совершенно точно описали моё пожелание. Они должны около года безвылазно просидеть в Z и содействовать властям, пока мы не закончим операцию. И ещё — я хочу, чтобы вы нашли тамошних коммунистических подстрекателей. Вы можете это сделать, и что вам потребуется для успешного решения этой задачи?

— Это весьма необычное предложение. А вы не думали попросту урбанизировать тамошних жителей? Выдать им жильё где-нибудь подальше, переселить… Там, на севере страны, всё равно адский климат, почва плохая, чего им там сидеть?

— Это местные, Химена, они не хотят уезжать, а нам нужно проделать эту деликатную процедуру как можно тише, без переселений, бегства жителей и так далее.

— Поняла. Деревня грамотная? Радио ловится?

— Грамотных там процентов 70, радио — если только пригранично-боливийское.

— Понадобятся деньги, документы, запас алкоголя, медикаменты, листовки, несколько книг — Маркс, Ленин, Кастро, Грамши, Мао. Несколько десятков помощников — они должны находиться неподалёку, но не попадаться на глаза местным.

— Неподалёку от Z есть несколько заброшенных бараков, поселим их там. Литературу, документы, медикаменты, деньги и алкоголь получите сегодня же, а что касается листовок — что на них должно быть? Напишите текст, мы отпечатаем.

— Также меня нужно будет слегка помять.

— Помять?

— Да, побить. Чтобы были синяки на рёбрах, спине и лице.

Я быстро набросала на бумаге текст.

Парагвайцы, изнемогающие под кровавой диктатурой Стресснера и международных корпораций, высасывающих жизнь из нашей Республики! Присоединяйтесь к Сопротивлению! Вы получите довольствие, оружие, товарищество, а главное — независимость! Долой Стресснера и его американских хозяев! Довольно бесправия и власти богатеев! Да здравствует национальная независимость и солидарность рабочего класса и крестьянства!

— Вот здесь нужно будет поставить серп и молот, а вот в этом углу — руку, сжатую в кулак, подполковник.

— Пожалуйста, просто Густаво. Прошу меня извинить, я передам макет специалисту — чем быстрее начнём, тем быстрее закончим.

Он взял листок и вышел. Я осмотрелась. Кабинет был отделан деревом. Воздух был прохладен и ароматен. На полу лежал мягкий приятный ковёр. Я подошла к окну. Оно выходило на большой тенистый двор с беседкой. В беседке, кажется, была большая мраморная шахматная доска. Наверное, по утрам здесь очень оживлённо из-за птичьего пения. Справа был огромный шкаф во всю стену, забитый книгами: исследования по географии, военной стратегии, целая подборка немецких философов — никогда их не любила. Биографии исторических деятелей — Наполеон, Сан Мартин, Морасан…

Дверь открылась, мой собеседник вернулся.

— Когда всё будет готово?

— Сегодня вечером. Сколько вам нужно на подготовку?

— Нисколько, я в основном человек экспромта.

Необходимые вещи доставили поздно вечером. До этого мне успели представить помощников, которые будут оказывать поддержку и вступят в игру, когда придёт время. Команда подобралась интернациональная — парагвайцы, пара аргентинцев, трое хорватов, среди которых был Звонимир, и один немец. Перед выездом меня немного побили по животу, рёбрам и лицу — солдаты, которые это делали, чувствовали себя абсолютно не в своей тарелке и постоянно извинялись. Я практически не разбирала, что они там говорят — просто ушла в себя, как обычно делала в трудные моменты.

Наконец моё лицо и тело приобрели необходимую окраску. Я ополовинила флягу с ромом, одолженную у одного из солдатиков, сходившего с ума от стыда за содеянное, мы загрузились и поехали.

Я ворвалась в Z. так пафосно и натурально, что мне должны были дать награду за актёрское мастерство. Ковыляя и крича, я выбралась из-за деревьев и побрела навстречу бежавшим ко мне жителям. Когда они подхватили меня на руки, я «потеряла сознание». Нужно было дать им возможность обыскать всё как следует. Меня умыли холодной водой и уложили под каким-то навесом. Сквозь приопущенные веки я наблюдала, как местные вытащили из моего кармана пачку листовок и начали спорить. Одни доказывали, что меня нужно переправить в Боливию, потому что я привлеку внимание стронистов, а другие — что меня нужно подлечить и поставить на ноги. Сошлись на том, что нужно позвать какого-то Мануэля. Минут через двадцать нарисовались двое парней, один из которых держался церемониально и патетично, а второй подобострастно бегал вокруг него, принимал из рук окружающих мои листовки, литературу и документы — и подносил их старшему товарищу — видимо, старшой и был Мануэлем.

Пора просыпаться. Застонав и демонстрируя полную потерю координации, я открыла глаза и обвела окружающих мутным взором.

— Где я?

— Ты в безопасности, не волнуйся. Откуда ты взялась? — спросил старшой.

— Я испанка, бежала сюда от диктатуры, хотела бороться против фашистов. Возила литературу, деньги и медикаменты товарищам в Аргентину, Парагвай и Боливию, но недавно попалась. Меня держали в каком-то лагере не очень далеко отсюда. Не знаю, сколько времени. Пару дней назад меня избили и бросили без присмотра, и я смогла убежать. Добралась до своего тайника, забрала сумку с НЗ и хотела перейти границу, но мне стало плохо. На счастье, я вышла на эту деревню.

Я в деталях поведала о своих перемещениях, потом указала на сумку.

— Разбирайте, кто в чём нуждается.

Поднялся дикий гвалт. В итоге победил Мануэль, который начал хвататься за пистолет и кричать, что умные товарищи всё распределят, как положено. К нему выстроилась очередь, он что-то выдавал в руки, заставляя людей расписываться — словом, играл в бухгалтера и комиссара в одном лице. Было очевидно, что он один из тех самых леваков, о которых мне рассказывал подполковник. Интересно, много ли их вообще? Население деревни, кажется, не питает тёплых чувств по отношению к этому Мануэлю. Он тоже при малейшем неповиновении трясёт стволом. Какого чёрта здесь вообще творится?

Когда распределение закончилось и Мануэль убрался (я заметила, что сумку он забрал с собой, и она не сильно опустела — большую часть добра он присвоил), мне предложили обмыться и присаживаться к столу. Сев рядом с вертлявой и очень разговорчивой девушкой по имени Сусанна, прихлёбывая жидкий суп с плававшей в нём луковицей, я начала аккуратно расспрашивать, что здесь происходит.

Выяснилось, что военные, перераспределив трафик, оставили местных без средств к существованию. Стронисты предлагали им переселиться, приезжала даже какая-то шишка из министерства по развитию, деревенских агитировали собрать вещи и перебраться в более комфортабельные дома без земляных полов, но они упёрлись — здесь у них было кладбище, эту землю они считали своей, и на эвакуацию соглашаться не хотели. Власти, поразмыслив, махнули рукой и сказали: «Ну и чёрт с вами», попросту забив на Z. Бизнес, который кормил деревню — пара ресторанов и магазинов, импровизированный бордель, загнулся. Местные выживали исключительно благодаря натуральному обмену с боливийцами, который происходил каждый второй четверг на своеобразной мини-ярмарке.

если всё получится, придётся эту ярмарку прикрыть

Со временем в деревне нарисовались левые агитаторы. Первая партия прибыла из Перу, затем их сменили боливийцы плюс пара иностранцев-комиссаров. Они подтянули сюда нескольких парагвайцев, бежавших от Стресснера в начале шестидесятых, и установили какое-то подобие феодальной общины. Они поселились в дальнем конце деревни, отгородились от местных, отобрали самых толковых детей и поселили их у себя, где обучали грамоте на коммунистичесой макулатуре, а также преподавали им основы диверсионной деятельности. Детей редко отпускали к родителям. Родителям выплачивали что-то вроде небольших компенсаций. При этом комми собирали налог с местных; поначалу брали деньгами, а затем, когда они закончились, стали собирать натурой — едой, сексом, патронами, выменянными на ярмарке — чем угодно, что могло бы стать предметом торга. Секс пользуется особым спросом. Чтобы закрепить свою власть, они расстреляли несколько «классовых врагов» — разорившихся владельцев магазинов, хозяина полумёртвого ресторана и учителя, сопротивлявшегося экспроприации детей.

— И сколько их всего?

— Детей?

— Нет, этих… коммунистов.

— Человек пятнадцать, что ли.

— Они часто связываются с сопротивлением в других странах?

— Честно говоря, после того, как уехали перуанцы, толком и не связывались. Меня брал к себе Санчес несколько раз, он правая рука Мануэля, так он хвастался, что у них получилось построить полностью автономную ячейку, это-де соответствует парагвайским принципам, и сейчас они воспитают детей в правильном духе, а потом революция начнёт распространяться отсюда в направлении столицы, окружит города и потом победит их.

ясно. маоисты. редкая дрянь. поэтому и перуанцы уехали — чего им, московским выкормышам, с этим прокитайским сблёвом общаться.

Через четыре дня я уже знала Z как свои пять пальцев, перезнакомилась с большинством людей и узнала, что им нужно. Они были в общем лояльно настроены по отношению к стронистам, но их обижал тот факт, что власти забросили деревню и не желали о них заботиться. Это было поправимо. Осталось самое важное — пробраться на закрытую территорию, определить, сколько там боевиков, насколько промыты мозги у детей, запомнить план территории. А потом — быстрый штурм, и всё.

Вечером я направилась к заграждению. Путь мне преградил щуплый парень, практически ещё пацан, лет девятнадцати.

— Мне нужно к Мануэлю.

— Зачем?

— Хочу предложить свои услуги.

Расстёгиваю пару пуговиц на рубашке. Взгляд часового делается масляно-похабным.

— Подожди здесь.

Через несколько минут он возвращается. На лице по-прежнему блудливая улыбка.

— Проходи.

Захожу. Территорию они себе отхапали приличную. Несколько домов, баррикады, даже канава с земляным валом есть. В центре территории — плац, там маячат какие-то нелепые человеческие фигуры. Мне становится не по себе. Подхожу ближе: оказывается, это чучела. Чучела конкретно истыканы и продырявлены. Из дыр торчит солома, вылазит целыми пучками — от пулевых попаданий такого не бывает, тут явно что-то втыкали и потом вытаскивали. Детишек либо ножевому бою обучают, либо надрачивают ходить в штыковую.

— Эй! Ты чего там высматриваешь?

— Я заблудилась, первый раз же здесь.

— Видишь освещённое окно? Это штаб. Иди, Мануэль тебя ждёт.

Медленно иду по направлению к штабу, осматриваюсь. Один из домов — основательный, бревенчатый, привлекает внимание. На окнах — решётки, вокруг постоянно ходят два часовых. Тюрьма? Но кого они там держат? Не детей же.

В штабе душновато. Там сидят Мануэль и какой-то мужик, имени которого я не знаю.

— Привет. Оклемалась?

— Да, более-менее.

— Это Иван, познакомься. Он у нас заведующий складом и оружейной. Что ты хотела?

— Не хочу быть обузой. Я готова работать на общее благо. Что я могу сделать, на каком направлении могу принести наибольшую пользу?

— А ты сознательная.

— Я коммунистка. Ленин говорил: когда трудящиеся объединяются, как один человек, идя за лучшими людьми из своего класса — тогда победа обеспечена. Должна быть дисциплина, тогда мы победим.

— Это правильно. На что ты готова ради дела революции?

— На что угодно. Мне нечего терять, моя цель — освобождение народов от капиталистических диктатур и свержение фашистской власти. «Коммунист должен быть искренним, преданным и активным, интересы революции должны быть для него дороже жизни, он должен подчинять личные интересы интересам революции; всегда и везде он должен отстаивать правильные принципы, вести неустанную борьбу».

Цитируя Мао, я наблюдаю за их реакцией. Мануэль расплывается в улыбке.

— Отлично. У тебя сохранились какие-то контакты с товарищами из других стран?

— Да, конечно.

— Замечательно. Мы ими воспользуемся. А пока мы должны тебя проверить. Ты готова?

— Да.

— Тогда раздевайся.

Это было предсказуемо. Встаю, сбрасываю рубашку и штаны. Мануэль кладёт руку на грудь, сильно сжимает. Иван встаёт из-за стола, улыбаясь, как кот, обожравшийся сметаны. Этой ночью я думаю о самых разных посторонних вещах, пытаясь игнорировать происходящее.

Так продолжается трое суток. Днём я хожу по территории, составляю её план, подсчитываю и запоминаю. Девятнадцать боевиков, постоянно присутствующих на базе. Двое курьеров, которых чаще всего нет — наверняка боливийцы. Восьмеро детей, которых гоняют на плацу и заставляют заучивать наизусть цитаты Мао, Энгельса и Маркса. Странно — Сус говорила, что детей здесь больше. Они их куда-то переправили, что ли? Поскольку Иван и Мануэль начали доверять мне, я смогла поверхностно осмотреть арсенал и составить представление о возможностях ячейки.

На третью ночь я, выйдя на воздух, замечаю в окне тюрьмы что-то белое. Тихо подхожу. Из окна торчит кусок ткани. Дёргаю за него. Тихий женский голос спрашивает:

— Кто здесь?

— Я новенькая, недавно пришла в деревню, сбежала из лагеря.

— Лучше бы ты держалась подальше отсюда.

— Что у вас там происходит?

— Нескольких женщин и девочек разместили здесь и насильно удерживают, не дают выходить.

— А что вы такого сделали?

— Ничего. Мануэль распоряжается, чтобы надоевших ему любовниц определяли сюда для воспроизводства населения.

— Вы что там, беременные?!

— Да, почти все.

— От него?

— Не знаю. Они все уже успели нас изнасиловать не по разу. Постоянно проповедуют отказ от буржуазной морали, освобождение женщин через обобществление и прочее.

— Сколько охранников в тюрьме?

— Обычно двое-трое.

Приближающиеся шаги. Я быстро отхожу от окна, присаживаюсь у стены.

— Эй, ты чё там делаешь?..

— Дай поссать спокойно!

— На первый раз отпускаю, но вообще не маячь тут, а то попадёшь внутрь.

Накрывает озноб — дикость происходящего наложилась на сильный стресс и нервы. Захожу в казарму, падаю на свой матрас. Здесь «всё общее», так что спят вповалку — недоступен лишь штаб, туда ходят по вызову. Эгалитаристы, как обычно, показали себя типичными выродками, желающими всего лишь занять место аристократии. Сейчас слова Салазара открываются мне с новой стороны. Ведь если бы эта мразь не умела читать и писать, то ничего этого бы не было. Ни импровизированного коммуняцкого «лебенсборна», ни этого концлагеря. Увы, их уже научили грамоте. Впрочем, изъять у человека способность помнить и читать тоже можно. Вопрос нескольких хороших ударов по голове и правильной диеты.

Утром я отпрашиваюсь в деревню. На обратной стороне листовки записываю все данные, иду к точке связи. Через час нахожу заброшенный сарай, который Густаво описывал мне в таких подробностях, что казалось — он провёл здесь всё детство и школьные годы. Наклоняюсь, чтобы оставить записку под указанным кирпичом — но тут из кустов появляется один из парней, ехавших со мной. Карлос, кажется.

— Химена! Наконец-то! Мы уже решили, что с тобой что-то случилось.

Крепко обнимаю его.

— Карлос, здесь список и план, по возможности — начинайте сегодня ночью. Они непрофессионалы, вы их вынесете за десять минут. Одна просьба — постарайтесь не убивать главных, они постоянно трутся в штабе. Я сама с ними потолкую.

— Не вопрос.

— Да, ещё. На территории есть тюрьма, вы её сразу узнаете по решёткам на окнах — там женщины и дети, в основном беременные. Рядом с плацем — небольшой дом такой, на нём красный флаг — там другие дети, которых дрессируют эти комми. Короче, будьте аккуратны, не шмаляйте куда попало.

Его лицо становится каменным, а глаза… немного слезятся? Как же приятно видеть нормального человека с нормальной реакцией.

— Понял тебя. Ты очень помогла. Местные не будут вмешиваться?

— Нет, они вообще не очень хорошо относятся к красным. Но человек пять-шесть пусть контролируют выход из деревни в сторону границы. Люди могут испугаться, что вы перебьёте всех, и побежать, тогда секретность накроется.

— Сделаем. Всё будет быстро и тихо.

— Жду вас, ребята.

Весь день меня трясёт, как в лихорадке. Пытаюсь занять себя — помогаю в деревне по хозяйству, болтаю с Сус. Во время обеда кусок не лезет в горло. Заснуть тоже не получается. Сказавшись больной, укладываюсь под навесом. Минуты ползут медленно, густо, неконкретно. Время как будто теряет направление, оно нерешительно топчется на месте, то шагая вперёд, то отступая назад. Из линии время превращается в тонкую, но невероятно прочную петлю, наброшенную на мою шею, сдавливающую, душащую всё сильнее с каждой минутой. Я погружаюсь в муть, где невозможно дышать. Пытаюсь позвать на помощь, но изо рта не вырывается ни звука.

Я просыпаюсь — рывком, резко. На улице уже темно. Вокруг никого нет.

неужели уже всё?

Вроде бы нет. Поднимаюсь. Голова раскалывается, глаза болят. Бреду к закрытой территории. Мне навстречу выскакивает один из часовых.

— Где тебя носит? Пшла к Мануэлю, он тебя заждался.

— Дай закурить. Который час?

Здесь не одобряют женское курение, но я ещё считаюсь новенькой, поэтому мне полагаются некоторые поблажки. Охранник достаёт сигарету, я прикуриваю. Он смотрит на часы — полдвенадцатого. Тяну время, болтаю с ним, курю как можно медленней. Он флиртует, несёт всякую чушь с умным видом — и вдруг замокает. Моё лицо намокает, как будто рядом распылили аэрозоль. Провожу рукой по лицу — запах крови. У часового дыра вместо глаза — очень выразительная, куда более артистичная и интересная, чем первоначально находившийся там глаз. Он мучительно смотрит на меня этой дырой, как бы силясь что-то сообщить — но не может вспомнить, что же хотел сказать. Это продолжается очень долго — кажется, проходят минуты прежде, чем охранник наконец оседает на землю, тихонько похрипывая.

Я захожу на территорию. Медленно иду по направлению к штабу, приходя в себя. Спотыкаюсь обо что-то мягкое. Ещё один труп — прямо на дороге. Вот же ущербные ублюдки — столько времени здесь жить, проворонить вторжение и не заметить, как один за другим пропадают часовые — это нужно иметь талант.

Шум сзади. Резко разворачиваюсь. Звонимир. Мрачно ухмыльнувшись и хлопнув меня по плечу, он вручает мне пистолет и уходит куда-то в темноту. У него как будто забинтована кисть руки — только не белым бинтом, а… чем-то вроде шины, более плотной, чёрного цвета. Интересно, где он умудрился повредить руку?

В штабе всё спокойно. Мануэль и Иван сидят за столом и режутся в карты. Пьют кофе.

— Ты где была? — недовольно, повелительно.

Стою и смотрю на них. Занятно наблюдать за живыми покойниками.

— Ты оглохла, что ли. Ладно, давай к делу. Раздевайся.

Достаю пистолет. Время опять тормозит — да что ж это такое, не день, а какая-то бесконечно ползущая непонятно куда улитка. Меня буквально трясёт от ярости, но при этом никак не получается разогнаться, я будто психую, находясь по ноздри в вязком киселе. От этого делается ещё тошнотворнее.

— Встать.

— Ты чё тво…

Стреляю Ивану в ногу. Схватившись за простреленное колено, он рушится на пол, тонко завывая и подкатывая глаза. В ту же секунду меня отпускает — как будто пластинку, которую проигрывали на медленных оборотах, вдруг резко начали раскручивать. Боже, какое облегчение. И какой кайф — наблюдать за мучениями этого слизняка.

Мануэль тем временем быстро поднимает руки и встаёт из-за стола. Ссыкло.

— Повернуться. На колени.

Выполняет чётко и послушно. Вот она — дисциплина, которой нужно обучать коммунистов. Исполнительность, тщательность, отсутствие возражений — три качества хорошего коммуниста. Партийная дисциплина — так, кажется, недорезанные красные это называют? А четвёртое качество хорошего коммуниста — ему желательно быть мёртвым. У меня вырывается нервный смешок.

Со всей силы бью его рукоятью пистолета по голове. Мануэль падает, как срубленное дерево. Потом закончу с ним.

Иван за спиной изрыгает проклятия.

— Шлюхина дочь! Предательница! Сука! Мразь! Я тебя разделаю, как тушу на бойне.

Поворачиваюсь к нему.

— Как тушу, говоришь?

Беру чайник. На секунду задерживаюсь, чтобы зафиксировать картину «до» — и резко выливаю кипяток на лицо Ивана.

Он визжит, как грёбаное стадо свиней. Чёрт, я не ожидала, что будет так громко. В штабе отличная звукоизоляция, к тому же мы в дальней комнате, но своим рёвом он и остатки боевиков поднимет, и всю деревню, чего доброго, в панику вгонит. Бью его кофейником по голове. Получается глупый дребезжащий звук: дзынь! дзынь!. Иван начинает орать тише, как будто более задумчиво, отвлекаясь на что-то, но не затыкается. Хватаю ствол и всаживаю в него две пули. Мясо хрипит, бьёт ногами. Рожа у него — моё почтение, как будто он ею мёд собирал прямо в улье. Опухшая, красно-лоснящаяся, покрытая волдырями. Смотрю ему в глаза, пытаюсь увидеть, успели ли они свариться, наклоняюсь всё ниже. Чувствую слабое зловонное дуновение; отчего-то с запахом гниющего лука — Иван испускает дух. Глаза закатились. Трогаю один глаз пальцем, пытаясь определить жёсткость роговицы. Почему-то вопрос их проваренности сильно меня занимает. Глаз проминается. Я нажимаю на него пальцами, попутно отмечая, как загрубели их кончики — они толком не ощущают прикосновений к поверхности глаза. Он вдавливается — и снова восстанавливается, выталкивая меня, принимая старую форму. Я почёсываю глазное яблоко Ивана, а потом, не удержавшись, втыкаю палец в глазницу. Я ожидала, что глаз лопнет, однако он всего лишь сильно замялся и не издал никаких звуков. Наверное, даже не порвался.

Бросив взгляд на Мануэля, выхожу из штаба — и тут же тишина начинает рваться на куски. До коммунистов, услышавших вой Ивана, наконец-то дошло, что на их территорию идёт полноценное вторжение, и они, повыползав из спальников, как улитки, расхватали оружие и открыли огонь. Перестрелка длится недолго. Такое чувство, что с каждым шагом, приближающим меня к детскому корпусу, замолкает один ствол со стороны красных. Скоро наступит тишина, сопровождающаяся звоном в ушах — так всегда бывает. Интересно, все ли наши целы?

В детском корпусе какая-то возня. Я вхожу и вижу душераздирающую картину: один из хорватов, имени которого я не помню, весь в крови, стоит посреди помещения. У стены жмутся подростки. Они смертельно напуганы, даже не кричат. Поначалу не очень понятно, откуда кровь, но, опустив глаза, я вижу два детских трупа у ног хорвата. На его руке — такая же шина, как и у Звонимира. Он совершает резкое движение рукой: оказывается, это не шина, а толстая перчатка без пальцев, на которую закреплён не то нож, не то кусок косы. У детишек перерезаны глотки — широко, от уха до уха, можно колумбийский галстук повязывать.

— Ты какого хера натворил?

— Это коммунистическое отродье, они всё равно пропащие. Свали отсюда и не мешай, сука.

С неожиданной ловкостью и грацией он преодолевает расстояние от центра холла до стены, хватает одного из подростков и заносит руку с «перчаткой перерезателя глоток». Молясь, чтобы в пистолете оставались патроны, выдёргиваю его из-за пояса и начинаю стрелять. Хорват роняет ребёнка и медленно идёт ко мне.

промахнулась? еле зацепила?

В голове — воющая паника, сердце колотится даже не в висках, а практически в ушах. Пытаюсь выстрелить ещё раз — ничего не происходит. Тем не менее, я продолжаю попытки, тыкая стволом в строну залитого кровью, потерявшего человеческий облик животного. Не дойдя до меня, хорват резко падает, как будто его сразила призрачная невылетевшая пуля. Значит, попала — просто живучий оказался, сука.

В помещение залетают Звонимир и Карлос.

— Что у вас тут…

Нет сил отвечать. Плевать на всё. Это чересчур даже для меня. Присаживаюсь у трупов, закрываю глаза детишкам. Это, блядь, слишком. Мы о таком не договаривались. Стягиваю перчатку с руки убитого. Любопытное изобретение.

Рука на плече. Тёплая, обнадёживающая. Наверное, Карлос. Нет — он блюёт в углу, разглядев общую картину. Непривычен, стало быть, к подростковым смертям. Хороший всё-таки ты парень, Карлос.

Звонимир, поглаживая по спине, говорит: «Извини, этого не должно было случиться».

Не должно. Такая нейтральная фраза. Такими фразами, должно быть, общаются между собой палачи, чтобы не сойти с ума. «Как твой утренний клиент?» — «Более-менее, пришлось прибегнуть к дополнительным мерам, правда. Этого, конечно, не должно было случиться».

Он берёт мою руку и вдевает её в кожаную перчатку, затягивая ремни, подгоняя по размеру. Мокрая внутри, скользкая и уже становится липкой. У него на руке такая же, только лезвие покороче. Удобнее вспарывать, наверное. Правая рука Звонимира вся в крови — уже успел порезвиться.

— Это сербосек. Усташский нож. Специально, чтобы глотки резать. Забирай его себе, всё равно Влахо он больше не нужен.

— Его так звали?

— Ага. Если бы не вмешалось командование и ты не приехала, проблема этой деревни была бы решена таким вот способом. Парагвайско-боливийское направление уже года два разрабатывали немцы, а они здесь придерживаются позиции «нет людей — нет и проблем». Их проект сначала заблокировал Стресснер, а потом его вообще передали подполковнику Кабрилесу. Когда он услышал предложение немцев по зачистке Z, переселению местных жителей в закрытый лагерь, заселению территории военными, то запретил им действовать, быстро собрал новую команду, ну и вот результат — минимальные жертвы.

— Как там женщины в тюрьме?

— Пошли посмотрим.

Звонимир выводит меня из здания, бросив Карлосу: «Хватит блевать, выводи детей».

Из тюрьмы-роддома-лебенсборна выводят женщин и девочек. Некоторые на вид совсем ещё дети.

Я вспоминаю кое-что. Сбросив в плеча руку хорвата, иду в штаб. Мануэль по-прежнему лежит на полу, но положение тела другое, дыхание тоже. Притворяется. Сжимаю руку, одетую в толстый слой кожи, в кулак. Перчатка скрипит. Этот звук успокаивает. Подношу сербосек к носу, втягиваю аромат кожи и крови. Вдох-выдох. Вдох0-выдох. Спокойствие…

Резко приседаю над лежащим на полу человеком, чьё имя стремительно теряется и исчезает за ненадобностью. Хватаю его за волосы, поднимаю голову. Он начинает что-то говорить, но я не слушаю — это всего лишь спазм у покойника, шум ветра, шелест камышей, журчание воды, вой ветра, лай собак зимней ночью, мяуканье течной кошки, вернувшейся домой, писк пойманной крысы.

Сильно, но не очень умело, я располосовываю горло вождя коммунистического мини-феода. Он дёргается подо мной, слабо извивается, издаёт сочные звуки перерезанным горлом. Потом затихает.

Смотрю на перчатку. Немного подумав, снимаю её и бросаю на тело. Не моё. Я предпочитаю чилийский корво. Он честнее. Чище. И уж точно не располагает к убийствам детей.

Утром мы отправились в Асунсьон. Деревенских всю ночь успокаивали, раздавали социалку, объясняли ситуацию, мирились с ними и пробуждали лояльность к Центру, но я этого не слышала, потому что спала. Я не слышала, как военные вместе с деревенскими закопали падаль в оперативно выкопанную яму, и как жители Z. ворвались на закрытую территорию и растащили всё, что там было. Я не проснулась даже когда мы начали загружаться: кто-то уложил меня на сиденье, подложив сумку под голову и накрыв курткой. Сквозь дрёму я слышала, как ребята составляли рапорт и шёпотом орали друг на друга, пытаясь прийти к соглашению по поводу Влахо. С нашей стороны было двое убитых. Одного из них убила я. Ничего не поделаешь.

Этого не должно было случиться.

К.С., 2009 год

—————————-

— Полковник, мы не можем допустить ваших методов.

— Как знаете, но я буду настаивать и передам доклад Главному.

— В отличие от вас, я знаю его много лет и служил под его началом ещё в начале пятидесятых. Он не пойдёт на это. У нас приличная страна, мы католики, а не мясники. Мы верим в свободу воли и не убиваем никого просто за взгляды — только за тяжкие преступления и терроризм, и то в самом крайнем случае.

— При всём уважении, подполковник, вы проповедуете какую-то прекраснодушную чушь. Из-за подобного я покинул Испанию — там тоже пытались воспользоваться моими навыками, но запрещали работать, как нужно. Мой вариант эффективнее.

— При всём уважении, полковник, вашей страны давно уже нет, а Испания и Парагвай здравствуют. Так что насчёт эффективности есть сомнения. Поймите — здесь никто не даст вам устроить мясорубку. Генерала также не заботят вопросы крови, если вы планировали давить в этом направлении. Он принимает ваших не из-за крови и не из сильных симпатий к вашим методам, поверьте мне. К тому же ваша идея с лагерями…

— Давайте вынесем их за пределы страны, если вас это так беспокоит.

— Куда?!

— В Боливию. Или в Аргентину. Приграничные территории совершенно не контролируются, ваши погранвойска на порядок профессиональнее боливийских и аргентинских, а проверять состояние дел можно с каждым речным рейдом, достаточно договориться с флотскими, которые сплавляют у вас здесь контрабанду по Пилькомайо.

Related Из пены своими руками макет Из пены своими руками макет Из пены своими руками макет Из пены своими руками макет Из пены своими руками макет Из пены своими руками макет Из пены своими руками макет Из пены своими руками макет Из пены своими руками макет

Изучаем далее:



Как сделать обгонные муфты для мотоблока

Как сделать шарик для кошки

Все виды педикюра описание

Поделки о весне для детского

Поздравление с днём рождения лучшей подруге прикольные смс короткие